Грязная шероховатая ладонь тучи плотно прижимала небо к крышам домов, вдавливая спешивших прохожих в подъезды и магазины. Эта же самая ладонь, казалось, давила и на затылок старого китайца с велосипедом - развозчика заказов при маленьком ресторанчике. Собственно говоря, китаец был не таким уж и старым, но весь его вид - руки, неуверенно державшие руль, личико, съежившееся в беспомощную щенячью мордочку, и отстраненность, которая отделила его от улицы - все это делало его похожим на старика. Древнего старика.

Он повернул руль и, с трудом удерживая равновесие (на руле висел тяжелый пакет, от которого пахло чем-то приторным), выехал в переулок. Ветер раскачал пакет, и велосипед завилял, завилял по дороге. Четырнадцать - двадцать девять - подумал китаец и привстал в седле, сильнее нажимая на педали, - адрес: четырнадцать - двадцать девять. Еда остывала, и ее нужно было быстрее доставить по адресу, потом вернуться, передохнуть и снова ехать с очередным заказом. Вторая половина дня, рабочий день уже закончился. Народ в такую погоду сидит по домам, телефон в ресторанчике разрывается - всем хочется пообедать чем-нибудь этаким, горячим и недорогим.

Старик доехал до конца упирающегося прямо в берег моря переулка и повернул направо. Туча так давила, что голова отказывалась удержать четыре цифры. Неделю назад один из соседей по комнате раздавил в темноте его очки, и теперь записывать адрес на бумажку было бесполезно. Конечно, он сам виноват, нечего класть очки куда попало. Единственные очки, эх! Отвлекшись на эти рассуждения, он вдруг сообразил, что номер дома, который он повторял всю дорогу, вылетел, растворился, подхваченный упругим ветром с моря. Куда теперь ехать, где ждут этот, распространяющий внезапно опротивевший ему запах, пакет, он совершенно не знал. Клиенты всегда ругаются из-за остывшей еды; хозяин, хоть и родственник, ругается тоже. Значит, вернуться и еще раз спросить нельзя. Невозможно.

Он медленно поехал вдоль моря, изредка безнадежно взглядывая на дома. Потом поднял голову, увидел повисший вдалеке над деревьями мост - там, далеко впереди - снова наклонился над рулем и сосредоточенно закрутил педалями, словно смысл поездки был только в движении. На плешь, просвечивавшую сквозь седину, упали первые капли дождя. И следом тотчас хлестнули холодные струи, пронзившие одежду насквозь. Зато тяжелая ладонь на затылке сделалась легче, и, когда старик окончательно вымок, исчезла. Щенячьи складки разгладились, и вдруг снова всплыл забытый адрес: четырнадцать-двадцать девять. Это означало, что он проехал с десяток лишних домов, и еда (старик потрогал облитый водой пластик) почти совсем остыла. Нужно было немедленно возвращаться.

Велосипед замедлил движение, старик раздумывал: на узком тротуаре развернуться трудно, а съезжать на дорогу (проклятые очки!) он не решался. Наконец он неловко затормозил одной ногой, поставил другую на асфальт, ощутимо ударившись о раму, и стал поворачивать велосипед, приподнимая переднее колесо и двигаясь рывками вбок. Он уже почти совсем развернулся, когда жесткая педаль неожиданно провернулась сама по себе и ударила его под колено. Он дрогнул, чуть поджал ногу, увесистый пакет качнулся сильнее и велосипед вырвался из рук. Звякнул кругляш на руле, и старик, велосипед и ожидаемая где-то еда оказались на мокром тратуаре.

Лежать на асфальте было мокро и холодно; он приподнялся, встал на четвереньки. Вот ведь беда, - подумал он. Старый китаец, старый разболтанный велосипед и никуда уже теперь не годный смятый и мокрый пакет. Беда, конечно, невелика. Можно вернуться в ресторан: ну ругнется посильнее хозяин и отошлет поскорее отвозить заказ заждавшимся клиентам. Какая уж тут беда - так, мелочь.

Старик сел, вытер грязные оцарапанные руки об изношенную куртку и потрогал все еще крутящееся колесо. Как странно все устроено: он упал, испортил заказ, промок и ударился так, что саднят ладони и колено, а колесо все еще крутится себе, как будто продолжает ехать куда-то, не связанное ни с велосипедом, ни со стариком, ни вообще с чем-либо на этой земле. Почему-то, ему вспомнился Конфуций. Он никогда не читал трудов великого земляка, просто он представил себе стоящий в Чайнатауне бронзовый памятник, бесстрастно глядящий узкими глазами на своих американизированных потомков. И старику стало холодно - он-то ведь не бронзовый! - и потянуло домой, но не в крохотную комнату с суетливыми, как тараканы в помойном ведре, соседями, а в далекую свою провинцию в Южном Китае, куда теперь уж и не попадешь никогда. Да и незачем, вообще-то. Он давно уже потерялся во времени и пространстве. Уехал в Америку еще не очень старым, но и не таким молодым. А здесь почти и не выучил невероятный язык, не приноровился... Ну что ж делать, он завис, отвыкший от знакомого, родного окружения, но так и не привыкший толком, не приспособившийся к этой непонятной стране. Когда с ним говорили по-английски, он внутренне делал шаг назад и, быстро уставая вслушиваться, ориентируясь только на жесты и мимику, сам придумывал весь разговор. Не угадывал, а именно придумывал. Говоривший в такие минуты казался окутанным серой дымкой, а в голове выстраивался разумный, полный смысла и уважения к собеседнику монолог, в который он изредка вставлял свои замечания, не заботясь, понимает ли другой человек его наречие. К его удивлению, часто то, что он выдумывал, оказывалось довольно близко к тому, что ему говорили на самом деле. Хотя иногда этого и не случалось.

Его охватило безразличие. Наверное, оттого, что он промок, ударился и снова забыл адрес, по которому теперь не понятно уж что и доставлять. Безразличие бронзового земляка. Он неторопливо собрал вывалившееся из коробочек и бесстыдно раскисшее под дождем варево. Спокойно проехал велосипедным колесом по печальной луже, которая еще совсем недавно была горячим супом, встряхнул пакет, уплотняя остатки (или останки?), и снова повесил его на руль. В седло он уже не садился, а так и шел, прихрамывая и придерживая велосипед далеко отставленной рукой.

Он возвращался назад, автоматически поглядывая на номера домов, и в сознании снова вынырнул тот самый - все время злодейски ускользавший - четырнадцать-двадцать девять. Это уже где-то совсем близко. Да вот и он. Невысокий двухэтажный домишко с широкой внешней лестницей, ведущей на балкончик второго этажа. Старик остановился, немного подумал, потом прислонил велосипед, взял бесформенный пакет и стал медленно подниматься по ступенькам. Какая разница, - вяло подумал он, сохраняя бронзовое философское спокойствие, - вот колено теперь разболится, да и это не важно. Ну, разболится, так разболится. Старый я, вот и все. Какая разница. Послали меня, вот и приехал. Заказали, вот и привез. Никакой разницы.

Из пакета, не смотря на полиэтилен, подозрительно капало, и старик, ожидая, пока откроют дверь, безразлично смотрел на растекающееся по носку его мокрой кроссовки пятно, жирное и неторопливо застывающее. За дверью послышались шаги. Старик честно раскрыл пакет, так, чтобы было видно его перемешавшееся раскисшее нутро и, когда дверь отворилась, обеими руками протянул его через порог.

Как он и ожидал, возникла пауза. Потом женские руки приняли пакет. Он медленно поднял глаза и посмотрел на хозяйку спокойно и внимательно, как через прорезь прицела. Толстая, а может быть просто пышно одетая в траурный белый цвет женщина что-то быстро говорила ему, держа на весу ненавистный пакет. Ее невнятная речь булькала как вода, не затекая старику в уши, но он и так понимал, что им недовольны. Он подождал немного - с ним должны были расплатиться за доставленное, но женщина в трауре, не останавливаясь, говорила и говорила. Без очков для старика ее лицо было так же мутно, как и водянистая речь.

Вдова что ли, - подумал он, но тут же спохватился, - тьфу ты, ведь здесь же в трауре носят черное! И сам удивился тому, как далеко ушел мыслями от серой бруклинской улицы. Он постарался улыбнуться, чтобы хоть как-то извиниться перед клиенткой, но получилось плохо, как будто кто-то засунул ему в рот грязные пальцы и потянул углы рта к ушам. Плохо, плохо. Зачем только ему вздумалось нести в этот дом испорченный обед? Но разве он виноват? Велосипед упал сам, уронив и его, и пакет. Все испортилось, и он ударил колено. Так кто же виноват? Грязные пальцы вылезли у него изо рта, и он еще раз поймал на мушку стоявшую перед ним женщину. Та, видимо, выдохлась и, вытирая лицо чем-то белым, зажатым в кулаке, умолкла, по-прежнему держа другой рукой доставленный заказ.

Старик еще немного подумал, потер рукой коленку и, разгибаясь, достал из кармана привезенный еще из Китая складной нож. Хлипкое источеное лезвие легко вывалилось наружу. Он поднес его поближе к глазам. Белая женщина умолкла. Прищурившись, он в свой прицел неожиданно увидел растянутый отвалившейся челюстью рот и рядом - покрытые ярким лаком ногти, расслабленно держащие платок. Тогда он повернулся и заковылял к оставленному велосипеду. Когда он приседал, колено хрустнуло, и боль из него метнулась сразу и вверх, и вниз. Велосипед следовало наказать непременно. Он с силой ткнул ножом в колесо. То самое, которое так безмятежно крутилось, пока он, ударившийся и мокрый, лежал на тротуаре. К сожалению, нож был старым и тупым, а резина - твердой и упругой. К тому же, присев на корточки, старик не рассчитал сил и потерял равновесие. Лезвие дрогнуло и согнулось, руку отбросило и старик, не имея возможности удержаться, стал заваливаться на спину. А сверху на него падал велосипед.

Он не видел, как женщина отшвырнула пакет, как она сбежала с лестницы. Только почувствовал, что ему помогают подняться, снова услышал ее малопонятную, но на сей раз успокаивающую речь. Она не позволила ему еще раз попробовать наказать проклятое колесо. Так и оставив велосипед лежать на асфальте, они стали подниматься вверх к открытой двери. Старик не сопротивлялся и даже хитренько подумал, что, может быть, ему сейчас дадут денег и отпустят обратно. И это даже хорошо, что он стар, потому что молодому ни за что не стали бы помогать подниматься и с асфальта, и по лестнице. Кто бы стал вот так поддерживать молодого? А молодой бы, конечно, и не ушибся так как он, и его не за что было бы жалеть. Ни самому себе, ни белой хозяйке. Как хорошо, что он придумал наказать этот велосипед!

Женщина завела его в большую, начинающуюся прямо от дверей комнату и усадила на жесткий стул, стоящий прямо посередине. Больше в комнате ничего не было. По крайней мере, он не сумел ничего разглядеть. Только в углу под окном стояла огромная корзина с белыми цветами. Судя по запаху - астрами или хризантемами. Старик не очень разбирался в названиях и запахах цветов. Усадив его, женщина отошла на несколько шагов, посмотрела, чуть склонив голову, как художник, собирающийся рисовать, и снова подошла поближе. Теперь она заговорила значительно медленней, и он сумел различить знакомые слова и кое-как представить то, о чем ему рассказывают. Она упомянула о том, что кто-то страшно опаздывает, что она давно уже ждет и проголодалась, и потому заказала китайскую еду. Но это неважно, это совершенно не имеет значения. Главное, что тот, кого она ждет, все не едет и не едет. А она... Как показалось старику, вылавливающему из жидкой кашицы чужого языка редкие комочки смысла, она ждала мужчину, а он ... скорее всего, он вообще не придет. И она это знает, вернее - чувствует, но все равно надеется: ведь он же обещал, он не может не прийти, это совершенно невозможно, чтобы он не пришел совсем. Такого не бывает! Не должно быть!

Впрочем, по привычке, старик уже сам придумывал за женщину ее грустный, недоумевающий рассказ. Она любила его, он - не очень. Но вот, наконец, он все-таки решил на ней жениться. Тут было много обстоятельств: и недовольство родственников, ее родственников, и тот факт, что она беременна... Нет, пожалуй, она просто очень любит его, а годы идут... и он, в общем-то, не подлец и не пустой человек, да только... К тому же он несколько моложе ее. Но главное - он постоянно подвергается опасности, потому что уже несколько лет скрывается от народной милиции. Он был хунвейбином в молодости, но потом... Потом понял, что все это - подлая глупость и вышел на демонстрацию... И ежедневно - вот уж сколько лет - он рискует жизнью. А она, она просто женщина, которой хорошо с ним. И она хочет его уберечь, помочь ему и родить сына, который, может быть, будет жить лучше и правильней, чем они. И на сегодня у них назначена свадьба - маленькое, тихое торжество, а его все нет и нет.

Старик шевельнулся на жестком сидении и сочувственно произнес:

- Так бывает, не переживай. Он придет, этот твой жених. Мало ли какие дела могли задержать его. У него трудная жизнь, ты должна понимать это. Он обязательно придет. И, знаешь, я отдам вам в подарок велосипед, тот, который я так и не успел наказать, и теперь рад, что не успел. Потому что жених посадит тебя на него, и вы уедете отсюда, и все будет хорошо. Поверь мне. Ты же видела, как я хромал, потому что ушиб коленку. Это означает, что я стар, и поэтому знаю что говорю.

Голосом старик пытался смягчить свое резкое кантонское наречие, и это, кажется, удалось, потому что женщина приблизила к нему свое лицо и закивала, а старику удалось рассмотреть, что она и действительно не очень молода, но еще хороша: щеки пухлые и красные и красивые глаза с тенью ресниц. Будь он помоложе, он заставил бы ее забыть о исчезнувшем женихе. Хе-хе!

Старик прекрасно понимал, что он в Америке, в Бруклине, и нет здесь никакой народной милиции, равно как и хунвейбинов. И не было никогда. А жениху, если он все-таки появится, совсем не нужен его старый велосипед (на хорошей машине, наверное, приедет). Да только так ему представлялось, такой эта история выплывала из знакомого серого тумана. И ему нравилась именно такая история. Ведь это даже удобно - не понимать чужой речи. Можно строить беседу как угодно. Вот и женщина, сейчас глядящая на него, тоже ничего не понимает. Какая разница?

Женщина снова заговорила, на этот раз дрогнувшим, неуверенным голосом. А может быть, - говорила она, - мне совсем не стоит ожидать беспутного жениха, ну действительно, что могло его задержать, ведь не эти же... как их... хунвейбины, в самом деле. Наверное, ох, почти наверняка, он уж не придет, у него важные дела, а, возможно, и другие женщины. Но тогда... тогда мне совершенно незачем сидеть и ждать в этом пустом и неуютном доме. И если велосипед все еще лежит там, перед дверью... Может быть нам следует уехать на нем прямо сейчас. И это ничего, что у старика болит колено, она сама будет крутить педали, если это потребуется. И они уедут. Куда? Куда-нибудь. Разве это важно? Конечно нет! Важно, чтобы случилось то, чего ожидаешь с самого утра, чтобы скрипел старый велосипед, а дом остался бы позади, хотя его и чуточку жаль.

Вот такие вещи говорила старику эта женщина - та самая, которой он привез отвратительную китайскую еду, остывшую и грязную. И старик уже хотел было ответить ей, а может и погладить по голове эту славную и беспомощную девочку, но жест не получился, потому что оказалось, что он до сих пор держит в руке сломанный нож и, главное, потому, что в этот момент раздался гулкий и неожиданный для старика звук - в дверь позвонили.

Женщина тоже вздрогнула (он это ясно видел), что-то еще коротко ему сказала (он не успел придумать, что именно) и пошла открывать. Ну вот, подумал старик, похоже, пора возвращаться в ресторан. А мы так славно говорили...

Он вздохнул и начал подниматься со стула. Дверь распахнулась, выстудив непросохшую одежду залетевшим снаружи, от моря, ветром, и в комнату ворвались двое мужчин. Он, наверное, потому и подумал "ворвались", что ощущение от их появления было неприятным. Холодным и мокрым, как его куртка. Толком рассмотреть вошедших он не смог - как-то они не ловились на его прицел. Понял только, что один - крупный, среднего возраста и какой-то неуловимо фальшиво солидный, как владелец мелочной лавки. А второй, высокий, совсем молодой и дерганый; что это значит - старик и сам не понял. И, конечно, все они сразу заговорили. Вернее, сначала быстро-быстро затараторил дерганый. Ему отвечала женщина, правда, повернувшись при этом к солидному. Тот что-то медленно сказал, потер руки и рассмеялся. Никто на его смех не отозвался, а женщина стала говорить, уже не обращаясь ни к кому конкретно, а ко всем сразу, включая так и не вставшего со стула старика.

Ну вот он и приехал, говорила она, а задержался только потому, что слишком многое нужно было успеть сделать перед свадьбой: ведь придут гости. И перепоручить никому ничего нельзя. А дерганый молодой - это его помощник, доверенное лицо. И сейчас они все поедут, наконец-то поедут играть свадьбу. Теперь все хлопоты позади и можно веселиться. И старик обязательно останется с ними. Какая же свадьба без старика, который ей почти как родной отец. Он ведь не откажется, правда?

Она посмотрела на старика и замолчала. А он увидел в ее взгляде сомнение и надежду. Как он может ответить отказом на такое приглашение! Он наклонил голову и сказал:

- Я все равно дарю вам мой велосипед. Как свадебный подарок он не очень годится, но сейчас у меня больше ничего нет. И поэтому старый велосипед становится очень дорогим подарком! Вы понимаете? А за столом я обещаю вам улыбаться и, если меня посадят справа, я обязательно спою Главную свадебную песню, которую сейчас все забыли, но которая до сих пор хороша.

Как же все-таки славно, подумал он, что они ничего не понимают. И вообще: день, начавшийся столь неприятно, неожиданно заканчивается так, как он и помыслить не мог - тепло и радостно (ведь свадьба - радостное событие, не так ли?).

Пришедшие мужчины снова заговорили, причем дерганый младший махал руками и громко смеялся своим же собственным словам. Солидный тоже заулыбался, а женщина (старик не видел ее лица) выглядела растерянной. Ничего удивительного: невеста, да еще счастливая, просто обязана быть растерянной и смущенной.

Младший из мужчин достал фотоаппарат, и старик понял, что тот хочет всех сфотографировать перед выездом к месту торжества. Конечно, он тоже с удовольствием сфотографируется с ними, ему будет только приятно. Он подошел поближе к женщине и даже боязливо дотронулся до ее плеча. Но жених почему-то не присоединился к ним, а расхохотался и ушел куда-то вглубь квартиры. Ну понятно, ему ведь не стоит оставлять своих изображений на бумаге: в его положении не следует забывать и об осторожности.

Неожиданно резко полыхнула вспышка. Он совсем не успел приготовиться и придать лицу соответствующее выражение. Нельзя, чтобы он, пожилой человек, который на этой свадьбе будет петь традиционную песню, выглядел на торжественной фотографии нелепо. Да и невеста в момент съемки смотрела не в объектив, а на него. И он бы сейчас же попросил этого торопливого молодого человека дать им время, чтобы принять нужное положение, но вспышка, ударившая его по незащищенным глазам, секунда белого, расходящегося кругами света, почему-то не проходила и не проходила, и въедалась в глаза все сильнее и сильнее. Он мотнул головой и поднял руку, заслоняя лицо от буравящей боли, но тут же все кончилось. Он успел подумать, что, может, вспышка не была такой неожиданно длинной, а просто глаза сегодня почему-то чувствительнее, чем обычно. Но когда эта слепящая секунда все же кончилась, он увидел, что невеста уже не стоит рядом и сбоку, а держит его за руку, наклонившись, лицом к его лицу. И когда последние отголоски вспышки, полиняв и съежившись, исчезли из глаз, он увидел, совсем близко, усталую кожу на ее лбу, а выше - редкие, непонятного цвета волосы. И вообще, подумал он, вблизи она совсем не выглядит как невеста:

и немолодая, и какая-то... слишком спокойная, что ли? Кроме того, жениху может не понравиться, что я так поспешил согласиться петь на их свадьбе.

И зачем он только связался с этими людьми! Он повернул голову, чтобы посмотреть, вернулся ли из глубины квартиры жених и сейчас же объяснить ему, что, к сожалению, его присутствие на свадьбе совершенно невозможно. Ему нужно срочно ехать обратно в ресторан, где его заждался родственник-хозяин. Но жениха он так и не увидел, а фотографировавший их юноша безразлично отошел к двери и, спиной к ним, укладывал фотоаппарат в сумку. Но зато оставалась женщина, которая ему окончательно разонравилась. Старик попытался встать, но она, все так же наклонившись к нему, немедленно взяла его ладонь в свою, и он снова уселся на жесткий стул. Он услышал за собой голос и узнал жениха. Женщина ему ответила, спокойно и мягко. Снова заговорил молодой и дерганый.

- Машина вот-вот придет, - пробормотал он, нервно поправляя сумку на плече, - мы можем встретить ее на улице.

Потом он посмотрел на китайца и, улыбнувшись, добавил:

- Вы, конечно, не возражаете, если мы отправимся на свадьбу все вместе, в одной машине. Это не совсем по традиции: жених и невеста должны ехать отдельно, но так уж получилось, да и молодым будет приятно, если такой почетный гость составит им компанию.

- Да-да, - закивал старик, - ничего тут не поделаешь, я понимаю. Только я, наверное, не смогу присутствовать на свадьбе. Велосипед подарю, а вот присутствовать не смогу. У меня болит колено и вообще...

И вдруг поперхнулся, потому что ему показалось, что этот молодой и дерганый человек говорил с ним на его родном кантонийском наречии. Правда, с изрядным акцентом. А это могло означать, что все его стариковские дурачества про им же выдуманную свадьбу...

Молодой человек не стал наслаждаться его позором и растерянностью, потому что тут же распахнул дверь и закричал старику и остальным, уж совсем непонятно на каком языке:

- Поехали, поехали, машина уже здесь!

Они вышли из дому все вместе, жених с невестой бережно поддерживали ослабевшего старика под руки. Когда проходили мимо лежащего велосипеда, старик повернул голову и открыл было рот, чтобы напомнить о подарке, но невеста улыбнулась, покачала головой и что-то сказала. Ее непонятная интонация насторожила китайца. Наверное, он все придумал неправильно: не было ни приглашения на свадьбу, ни слов, произнесенных по-китайски. Тем не менее, его куда-то везут.

Они усадили старика в обшарпанный микроавтобус с задернутыми шторками на окнах и расселись сами. Какой-то странный, липкий запах бродил по салону. Когда водитель захлопнул дверцу, тоже уселся и довольно грубо тронул автобус с места, старик сообразил, что это за запах - так пахнет утекающий из морозильной установки фреон.